Искусство присутствия *

Попробуйте представить себе человека невысокого роста, в джинсах с подвёрнутыми штанинами, как это когда-то было модно, с длинными, чёрными как смоль волосами, большими голубыми глазами навыкате и фотокамерой на груди.

Он быстро просматривает ваши фотографии и говорит:

«Снимать войну и смерть — достаточно иметь мужество, но чтобы заниматься фотографией — нужно иметь терпение и эстетическое восприятие жизни».

Эти слова произвели на меня сильное впечатление. Но понял я их гораздо позже — после присутствия на своей первой войне и первой увиденной смерти - от выстрела в затылок.

Человеком в джинсах был Фарит Губаев. А произошло это в 1989 году в редакции газеты «Вечерняя Казань», куда я вернулся с репортажем о вводе десантных войск в Тбилиси.

Я учился у Фарита фотографии. Не столько техническим приёмам, сколько умению видеть. Он не обучал меня композиции и тому, как правильно держать камеру чтобы «не валить горизонт». Хотя сегодня я понимаю: тогда мне лишь казалось, что я знаю куда смотреть и что видеть. 

Следующие десять лет, отведённые мне на войны, я потратил в поисках фотографии, сюжет которой находился где-то между эстетикой смерти и красотой жизни. Не нашёл. Нашёл лишь ужас и страх.

Фарит Губаев, получивший журналистское образование и много лет проработавший в медиа, всегда подходил к фотографии прежде всего с эстетической точки зрения. Он был из тех, кого принято называть репортёрами-художниками, — с амбицией возвести документальный сюжет в ранг искусства.

Конечно, в кадре должно было происходить событие или находиться нужный редакции герой. Но одновременно Фарит решал собственные творческие задачи. Порой световые блики, тени или какое-то необъяснимое состояние человека, снятое в тот самый «решающий момент», значили для него больше, чем само событие, ради которого он пришёл с камерой по заданию редакции.

Его всегда привлекала  метафизика визуального - желание понять и зафиксировать как видимый мир соотносится с невидимой нами реальностью.

Он нередко слышал упрёки в излишней красивости кадров и недостаточной жёсткости сюжета. Но, кажется, не особенно спорил с редакторами. Он был убеждён, что в основе жизни лежит красота и задача фотографа — её обнаружить. Если она не спасёт мир, то, по крайней мере, она может спасти фотографию. Не спасла.

Редакторы чаще требовали драматургии содержания, а не гармонии формы. Между тем в повседневном течении жизни порой казалось, что в объективной реальности отсутствуют и драматургия, и красота. Драматургию придумывали писатели в романах, красоту — фотографы в фотографиях. «Вы всё придумали», — говорили зрители. «Иди и смотри», — отвечали фотографы.

Умению видеть красоту в обыденной жизни Фарит, как мне кажется, научился ещё в казанской фотографической группе «Тасма», одним из основателей которой он являлся.

В 1970–1980-е годы в некоторых городах огромной страны существовали полуофициальные фотоклубы. Их участники редко публиковались в газете «Правда» или журнале «Огонёк». Они фотографировали прежде всего для себя и показывали отпечатки друг другу - встречались и спорили.

С одной стороны, их окружала официальная советская фотография, где требовалось изображать героизм, трудовые победы и счастливую жизнь. С другой — реальность, которую они наблюдали собственными глазами. И существовала ещё третья сторона: документальная фотография, почти неизвестная в Советском Союзе.

В Казани её изучали по репродукциям, в том числе привезённым из Вильнюса, где западные фотоальбомы можно было найти в частных коллекциях, а иногда даже в библиотеках.

Это был своего рода фотографический самиздат: переснятые страницы альбомов, отпечатанные на фотобумаге.

Открытие оказалось удивительно простым. Совсем не обязательно постановкой создавать героическую драматургию строительства Беломорканала, как это делала официальная фотография. Достаточно наблюдать за человеком в окружающем мире. Так можно создавать не менее впечатляющие образы — и при этом оставаться честным перед самим собой.

Спустя годы искусствоведы и критики назовут многих представителей этого поколения фотографами —нонконформистами. Среди них был и Фарит Губаев.

Они не состояли в одном фотоклубе и не принадлежали к единой школе. Жили в Вильнюсе и Харькове, Казани и Новокузнецке, Москве и других городах. Но знали друг друга, встречались, переписывались, обменивались фотографиями. Их объединяло то, что сегодня мы называем правом видеть действительность собственными глазами, а не генерацией искусственного интеллекта. 

Казанская «Тасма», как и многие подобные объединения, исчезла вместе со страной Советов. Наверное, это был естественный процесс.

Но фотографы остались. Остались их фотографии — отпечатки времени, которые рассказывают о жизни, не похожей на ту, что десятилетиями показывала официальная пропаганда. Но главное осталось умение видеть человека таким, какой он есть, и одновременно обнаруживать в нём красоту.

Для Фарита особенно важными были два фотографа: Анри Картье-Брессон и Диана Арбус. Их работы, думаю, оказали огромное влияние на его представление о фотографии.

Фарит всегда хотел встретиться с Картье-Брессоном. И однажды это произошло в Париже. Он даже сделал портрет классика. Брессон, как известно, не любил фотографироваться. Но Фарит рассказал ему историю казанской «Тасмы» и о том, как фотографии француза изменили представление о мире у нескольких десятков людей где-то «почти в Сибири», в далёкой коммунистической стране. И Брессон согласился позировать одному из своих учеников, с которым до этого никогда не встречался.

Фарит долго жил между Казанью и Москвой. У него всегда были какие-то идеи, выставки, книги, проекты. Он постоянно что-то придумывал, куда-то ездил, с кем-то встречался. И при всей этой занятости продолжал фотографировать.

Я помню его комнату в Москве, на Бауманской, заваленную книгами. Там было большое окно, возле которого Фарит постоянно кого-нибудь снимал. Может быть, вообще всех, кто к нему приходил.

Когда я наведывался в гости слегка пьяным и ещё мог стоять на ногах, он и меня ставил возле этого окна и если подавал рюмку, то всегда со словами: "Ты знаешь за что мы - фотографы - всегда пьём второй тост?" Я знал, у Фарита Губаева второй тост всегда был "За фотографию!"

Помню Фарита в Фотоцентре на Гоголевском бульваре, где он работал арт-директором. Уже сильно хромавший, с длинными всклокоченными волосами, человек невысокого роста за огромным чиновничьим столом, опять-таки заваленным книгами и фотографиями. Там он принимал посетителей, среди которых чаще всего были фотографы и художники, нередко уже изрядно выпившие.

Помню, как Фарит увлекался живописью и рисовал свои «цветограммы», сидя в сумерках коммунальной квартиры. Наблюдать за этим было интересно и даже романтично. Потом он показывал работы друзьям и товарищам, иногда спрашивая:

«Ну как?»

Я не знал, зачем он их рисовал. На меня они особенного впечатления не производили. Возможно, потому, что сам я привык жить если не в сумерках, то в чёрно-белых тонах.

Когда я в последний раз был у Фарита дома в Казани, он первым делом показал мне отличную акустическую музыкальную систему. Всё это техническое совершенство занимало примерно половину его небольшой квартиры. Другая половина, как и прежде, была завалена книгами и фотографиями.

Однажды, много лет назад, я снимал Сабантуй в Казани. Учился у Губаева как это делать и куда смотреть. Во время праздника неуправляемая лошадь понеслась прямо на Фарита. В результате он оказался в больнице. Помнится, я довольно цинично снял и опубликовал репортаж этого происшествия в газете, где мы вместе тогда работали. С этого всё и началось.

С тех пор в наших разговорах всё чаще появлялись переломы, протезы, больницы и врачи. Скорее всего, у этих событий не было прямой причинно-следственной связи. Но моя ассоциативная память устроена именно так: кажется, всё началось с той лошади, которая на него наехала, а я продолжал снимать.

Со временем Фариту становилось всё труднее ходить. Из Москвы он вернулся в Казань, потому что нуждался в сложном лечении и нескольких операциях.

Я знаю, что чувствует человек-фотограф, когда теряет возможность быстро передвигаться. Но Фарит продолжал жить, работать, придумывать проекты. Сохранял интерес к фотографии, живописи, музыке, книгам и людям. И в этом, возможно, проявлялось то самое мужество, о котором он говорил мне в 1989 году.

Потом были награды и звание заслуженного деятеля культуры. Был и довольно удивительный подарок от руководства Татарстана — автомобиль. Ирония заключалась в том, что Фарит никогда не водил машину. Да и в его тогдашнем положении такой подарок выглядел особенно странно. Он ведь всю жизнь передвигался своим ходом. Ходил и смотрел. Видел.

При нынешней популярности фотографии люди не так часто задумываются о том, какую цену иногда платит человек за своё творчество. Со стороны кажется, что документальный фотограф только и делает, что заимствует сюжеты из чужих жизней и превращает их в собственную известность, выставки и книги.

Отчасти это действительно так.

Но есть и другая сторона. На протяжении своей жизни фотограф постепенно создаёт собственный мир, состоящий из фрагментов чужих судеб. И чем трагичнее или комедийнее этот мир становится, тем сильнее он определяет жизнь самого фотографа. Не сразу, не вдруг — шаг за шагом. И неизбежно.

Иногда в конце этого пути остаются лишь одиночество, разочарование и огромное количество фотографий, ради которых человек когда-то пожертвовал собственной жизнью.

Сегодня Фарита Губаева не стало. Он умер не в Казани, а в Барселоне. Был ли он счастлив проживая там последние годы? Я думаю был. Рядом с ним оставалась его вечная подруга - фотография, которой он уделял внимание до конца своих дней, и рядом с ним была его дочь - Дария. Я знаю, он любил её.

Мы никогда не встречались с Фаритом в Каталонии наверное поэтому я думаю сегодня о его комнате с большим окном, о книгах, сваленных на столе, о музыке и о том, почему он ставил меня перед камерой. Думаю о казанской «Тасме», о фотографическом самиздате и о людях, которые когда-то открыли для себя право видеть мир без разрешения редакторов и цензуры.

И ещё — о его фотографиях. Когда-то я назвал созданный им визуальный мир - неисцелимым, сотканным из множества разных фотографий, из фрагментов чужих жизней, но всегда за счёт собственной. Сегодня хочу сказать: спасибо, Фарит, второй тост теперь будет не только за фотографию, но и за тебя. Вы теперь вместе - твоя жизнь стала фотографией.

Олег Климов.

*"Искусство Присутствия" - называлась последняя книга Фарита Губаева посвященная его маме Бибинур и дочери Дарии. Казань, 2022.